***

Я всё уже придумала: октябрь
Мне ясен. Объяснён, произнесён
Как слово он, как стих. А лысый клён
Не понял про себя, что обнажён,
Что нет на нём одежд привычных; храбр

Он только в силу этой слепоты.
Прозревшие же — конченые трусы.
Рябина кровью истекает; бусы
Её горят, как раны, как укусы
На коже предзакатной темноты.

Мне всё понятно — потому я зла;
Печальным этим знанием убита.
К деревьям, что стремительно обриты,
Тревожно жмусь; но нет ни в чём защиты,
И не несёт в себе забвенья мгла.

***

…А я училась у неправильных наставников:
Мой мир давно не ограничен ставнями,
Садами белыми, ухоженными тропками,
Глазеющей в окно зелёной сопкою.

Я никогда не метила в Елены, нет.
Я никогда не соблазнялась Пенелопами.
Носки тебе, быть может, и заштопаю,
Но дальше не зайдёт псевдоклассический сюжет.

***

Я сердцем очерствела, может быть.
Глазами, словно Кай, остекленела.
Отныне нет мне никакого дела,
Нет скорби по «возможно», «если бы».

Не плачу по утрате красоты
И юность не зову к себе — не надо.
Я снова дожила до листопада,
До межсезонной, острой пустоты.

Пора одежду летнюю сложить,
Отправить в шкаф, достать пальто и шапку.
Я, может быть, и разучилась плакать,
В себя вгоняя старые ножи,

Но с каждым годом мой осенний сплин
Всё меньше. Всё бледнее. Всё спокойней.
Мне хорошо, когда на подоконник
Ложится кот, когда кольцо рябин

По кругу гонит сонную меня,
Гуляющую в пожелтевшем сквере.
Я, может быть, и разлучилась верить,
Но эту жизнь я не хочу менять.

(«Не верить»
не равно
«утратить веру».)